Дуб дерево роза цветок

Роман, предлагаемый вниманию читателя, писался в начале тридцатых годов и печатался (за выпуском одного эпитета и всей главы IV) в журнале «Современные записки», издававшемся в то время в Париже.

Облачным, но светлым днем, в исходе четвертого часа, первого апреля 192… года (иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы – в силу оригинальной честности нашей литературы – не договаривают единиц), у дома номер семь по Танненбергской улице, в западной части Берлина, остановился мебельный фургон, очень длинный и очень желтый, запряженный желтым же трактором с гипертрофией задних колес и более чем откровенной анатомией. На лбу у фургона виднелась звезда вентилятора, а по всему его боку шло название перевозчичьей фирмы синими аршинными литерами, каждая из коих (включая и квадратную точку) была слева оттенена черной краской: недобросовестная попытка пролезть в следующее по классу измерение. Тут же перед домом (в котором я сам буду жить), явно выйдя навстречу своей мебели (а у меня в чемодане больше черновиков, чем белья), стояли две особы. Мужчина, облаченный в зелено-бурое войлочное пальто, слегка оживляемое ветром, был высокий, густобровый старик с сединой в бороде и усах, переходящей в рыжеватость около рта, в котором он бесчувственно держал холодный, полуоблетевший сигарный окурок. Женщина, коренастая и немолодая, с кривыми ногами и довольно красивым лжекитайским лицом, одета была в каракулевый жакет; ветер, обогнув ее, пахнул неплохими, но затхловатыми духами. Оба, неподвижно и пристально, с таким вниманием, точно их собирались обвесить, наблюдали за тем, как трое красновыйных молодцов в синих фартуках одолевали их обстановку.

«Вот так бы по старинке начать когда-нибудь толстую штуку», – подумалось мельком с беспечной иронией – совершенно, впрочем, излишнею, потому что кто-то внутри него, за него, помимо него, все это уже принял, записал и припрятал. Сам только что переселившись, он в первый раз теперь, в еще непривычном чине здешнего обитателя, выбежал налегке, кое-чего купить. Улицу он знал, как знал весь округ: пансион, откуда он съехал, находился невдалеке; но до сих пор эта улица вращалась и скользила, ничем с ним не связанная, а сегодня остановилась вдруг, уже застывая в виде проекции его нового жилища.

Обсаженная среднего роста липами с каплями дождя, расположенными на их частых черных сучках по схеме будущих листьев (завтра в каждой капле будет по зеленому зрачку), снабженная смоляной гладью саженей в пять шириной и пестроватыми, ручной работы (лестной для ног) тротуарами, она шла с едва заметным наклоном, начинаясь почтамтом и кончаясь церковью, как эпистолярный роман. Опытным взглядом он искал в ней того, что грозило бы стать ежедневной зацепкой, ежедневной пыткой для чувств, но, кажется, ничего такого не намечалось, а рассеянный свет весеннего серого дня был не только вне подозрения, но еще обещал умягчить иную мелочь, которая в яркую погоду не преминула бы объявиться; все могло быть этой мелочью: цвет дома, например, сразу отзывающийся во рту неприятным овсяным вкусом, а то и халвой; деталь архитектуры, всякий раз экспансивно бросающаяся в глаза; раздражительное притворство кариатиды, приживалки – а не подпоры, – которую и меньшее бремя обратило бы тут же в штукатурный прах; или, на стволе дерева, под ржавой кнопкой, бесцельно и навсегда уцелевший уголок отслужившего, но не до конца содранного рукописного объявленьица – о расплыве синеватой собаки; или вещь в окне, или запах, отказавшийся в последнюю секунду сообщить воспоминание, о котором был готов, казалось, завопить, да так на углу и оставшийся – самой за себя заскочившею тайной. Нет, ничего такого не было (еще не было), но хорошо бы, подумал он, как-нибудь на досуге изучить порядок чередования трех-четырех сортов лавок и проверить правильность догадки, что в этом порядке есть свой композиционный закон, так что, найдя наиболее частое сочетание, можно вывести средний ритм для улиц данного города, – скажем: табачная, аптекарская, зеленная. На Танненбергской эти три были разобщены, находясь на разных углах, но, может быть, роение ритма тут еще не настало и в будущем, повинуясь контрапункту, они постепенно (по мере прогорания или переезда владельцев) начнут сходиться: зеленная с оглядкой перейдет улицу, чтобы стать через семь, а там через три, от аптекарской, – вроде того, как в рекламной фильме находят свои места смешанные буквы, – причем одна из них напоследок как-то еще переворачивается, поспешно встав на ноги (комический персонаж, непременный Яшка Мешок в строю новобранцев); так и они будут выжидать, когда освободится смежное место, а потом обе наискосок мигнут табачной – сигай сюда, мол; и вот уже все встали в ряд, образуя типическую строку. Боже мой, как я ненавижу все это: лавки, вещи за стеклом, тупое лицо товара и в особенности церемониал сделки, обмен приторными любезностями, до и после! А эти опущенные ресницы скромной цены… благородство уступки… человеколюбие торговой рекламы… все это скверное подражание добру, – странно засасывающее добрых: так, Александра Яковлевна признавалась мне, что когда идет за покупками в знакомые лавки, то нравственно переносится в особый мир, где хмелеет от вина честности, от сладости взаимных услуг, и отвечает на суриковую улыбку продавца улыбкой лучистого восторга.

Читайте также:  Какое комнатное растение приносит удачу и счастье

Род магазина, в который он вошел, достаточно определялся тем, что в углу стоял столик с телефоном, телефонной книжкой, нарциссами в вазе и большой пепельницей. Тех русского окончания папирос, которые он предпочтительно курил, тут не держали, и он бы ушел без всего, не окажись у табачника крапчатого жилета с перламутровыми пуговицами и лысины тыквенного оттенка. Да, всю жизнь я буду кое-что добирать натурой в тайное возмещение постоянных переплат за товар, навязываемый мне.

Переходя на угол в аптекарскую, он невольно повернул голову (блеснуло рикошетом с виска) и увидел – с той быстрой улыбкой, которой мы приветствуем радугу или розу, – как теперь из фургона выгружали параллелепипед белого ослепительного неба, зеркальный шкап, по которому, как по экрану, прошло безупречно-ясное отражение ветвей, скользя и качаясь не по-древесному, а с человеческим колебанием, обусловленным природой тех, кто нес это небо, эти ветви, этот скользящий фасад.

Он пошел дальше, направляясь к лавке, но только что виденное, – потому ли, что доставило удовольствие родственного качества, или потому, что встряхнуло, взяв врасплох (как с балки на сеновале падают дети в податливый мрак), – освободило в нем то приятное, что уже несколько дней держалось на темном дне каждой его мысли, овладевая им при малейшем толчке: вышел мой сборник; и когда он, как сейчас, ни с того ни с сего падал так, то есть вспоминал эту полусотню только что вышедших стихотворений, он в один миг мысленно пробегал всю книгу, так что в мгновенном тумане ее безумно ускоренной музыки не различить было читательского смысла мелькавших стихов, – знакомые слова проносились, крутясь в стремительной пене (кипение сменявшей на мощный бег, если привязаться к ней взглядом, как делывали мы когда-то, смотря на нее с дрожавшего моста водяной мельницы, пока мост не обращался в корабельную корму: прощай!), – и эта пена, и мелькание, и отдельно пробегавшая строка, дико блаженно кричавшая издали, звавшая, вероятно, домой, – все это вместе со сливочной белизной обложки сливалось в ощущение счастья исключительной чистоты… «Что я, собственно, делаю!» – спохватился он, ибо сдачу, полученную только что в табачной, первым делом теперь высыпал на резиновый островок посреди стеклянного прилавка, сквозь который снизу просвечивало подводное золото плоских флаконов, между тем как снисходительный к его причуде взгляд приказчицы с любопытством направлялся на эту рассеянную руку, платившую за предмет, еще даже не названный.

Дмитрий Волчек, "Кодекс гибели".

Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное.
Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.

П. Смирновский, "Учебник русской грамматики"
Эпиграф к "Дару" В. В. Набокова

Редко какой эпиграф так точно и сжато передает не то чтобы мысль, но движение будущей книги — скольжение над пропастью, “герметический пат”, вечная ничья, которая стоит блестящей победы.

Читайте также:  Томат снеговик отзывы фото урожайность

“Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна”.

Прописные истины из “Учебника русской грамматики” в какой-то момент “надламываются”, становятся парадоксом. “Россия — наше отечество”? И это так же несомненно, как и то, что “дуб — дерево” и “смерть неизбежна”? Но ведь это эпиграф к книге эмигранта, человека, бежавшего из России и не желающего в Россию возвращаться. Ряд прописных истин превращается в череду вопросов. Разве дуб дерево? Это ведь еще и символ бессмертия. Разве олень — животное? Символ благородства. Разве Россия — наше отечество?. . А коли так, то самое страшное, что может быть в жизни человека — смерть, — может, и она вовсе не неизбежна? (“фигуры белых как бы висели над пропастью, а все-таки добивались своего”). Возможно и другое решение этого парадокса, выросшего из прописных истин, но и оно — в пользу писателя-эмигранта, мучимого ностальгией и страхом смерти. “Смерть неизбежна”, но тогда и все прописные истины становятся твердо на определенные им места: “Россия — наше отечество”, — хотя бы мы и бежали из нашей страны (“черные успевали устроить себе герметический пат”).

Либо “Россия — не наше отечество” (хотя бы мы говорили, и писали, и думали по-русски) — и тогда смерть не неизбежна.

Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное.

Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна.

Использование Набоковым слов Смирновского в качестве эпиграфа к роману «Дар» — фарс, да и только. С чувством цитировать его имеет право лишь человек, пожертвовавший для России душой, лицом и чистыми листами трудовой книжки, а никак не эмигрант с юных лет. Чтобы судить за нечистоты – вымажемся в них. Чтобы любить за березы и ели – войдем в чащу. Только так возможно доподлинно зафиксировать обстоятельства времени и места, услышать голос народа, отразить мгновение культуры в буквах.

Все ниже представленное не авторский вымысел, а итог труда корреспондента, истоптавшего туфли на просторах отечества. Были опрошены «за жизнь» сотни людей, вне зависимости от их социального класса, вероисповедания, возраста, пола. Выдержки из речей интеллектуалов и пролетариев как имущих, так и обездоленных.

Нарочно, к сожалению, такого не придумаешь.

Фото: Тимоша Черничко

Петербург

«Сейчас даже проститутки с карточки оплату принимают».

Александр, кредитный эксперт

«Видеть Невский не могу уже. Бог зрением не обделил меня, а хотелось всегда быть близоруким…»; «…Уксуса в глаза волью. Выйду на пенсию и волью».

«…Ей откреститься б от бумаг, забыться в блуде
И на Тверской решать кроссворды, судьбы
В полночный час, у фонаря…».

«В Петербурге слишком много голодающих художников сегодня. Папа говорил, что тем ближе бомбы, чем больше их на улицах. Они вестники войны».

«У нынешней политически активной молодежи поголовно дебилизм. Им что ни поэт, то пидр»; «Читают, видимо жопами, Гитлера, Ницше и зачем-то Маркса».

Степан, поэт

«… и запиши, что город красивый и люди хорошие. Все, кроме водителей автобусов. Кто до Ломоносова ездил – тот меня поймет».

Максим, студент

Москва

«Родился-то дурачком, но в ВДВ служил».

Кирюша, юродивый попрошайка

«У меня онкология третей стадии…»; «Вчера внучка попросила мою дочь, её маму, ошпарить кипятком стакан, из которого я пила. Сказала, что брезгует и боится заразиться раком. Девочке всего пять лет, но обидно до слез было».

Маргарита, пенсионерка

«Телевизор говорит, что русская армия – самая мощная. Военная чудо-техника – всякие многофункциональные наземные комплексы, боеголовки большего радиуса поражения, радиоэлектронное оборудование там…»; «Вот я служил, и ты служил. Ответь мне на один простой вопрос: ты видел там тех, кто хоть чем-нибудь из перечисленного умеет пользоваться?»

Роман, автомеханик

«Напиши на лбу «бу» и умри в одиночестве».

Дарья, дизайнер

«Если я не русский, плюнь мне в лицо!»

Сагит, частный предприниматель

«Представьте себе двенадцать апостолов на шоу «Пусть говорят». После такого эфира они были бы распяты вслед за Христом»; «Каждый гость этой передачи и её западных аналогов — мученик за человечество».

Илья, редактор ежедневной газеты

«Путин мне должен три миллиарда. Долларов! И он всё вернет».

«К наворованному общаку в Вашингтоне не притронется никто, на ком нет Черной Короны. Никто больше права не имеет! Только голова с Черной Короной истинного повелителя России».

Читайте также:  Чем полезно козье мясо

«Послушай Любэ – приобщись к искусству подушевней».

«… он сказал, что моя жена, голубушка моя, культурно отдыхала в ресторане, когда началась резня. «Семь горбоносых не оставили в живых ни одного человека, дядя Гриш» — сказал он! Теперь я мщу их роду. Мщу из тени».

«Хочешь огурца? Он малосольный! У меня банка с собой».

Григорий, бездомный

«Видели вы в этой стране молодых, красивых и здоровых влюбленных, сидящих на берегу озера? А сами там бывали?»

Павел, пенсионер

«Об СССР представляю своего отца на балконе с папиросой в руках. Сзади — красный кирпич. Впереди – счастливый коммунизм».

Александр, слесарь

«Обвини проститутку в том, что она блудница. Она всё поймет и покается».

Дмитрий, батюшка

«… заснул на лавке у ВДНХ очередной лирический герой Тимати».

Мила, куртизанка

Екатеринбург

«Сделайте так, чтоб в театре можно было с телкой посидеть нескучно…»; «…или рэпчик добавьте».

«Каин ненормален. Брата не за брата убил».

Биг, ровный малый

«На зоне волей-неволей вставал с первыми «петухами»»

Матвей, охранник

«… облила водой из ведра активистка. Курил не менее чем в пятнадцати метрах от остановки. Государственных учреждений вблизи не располагалось…»; «Так полиция и страдает от недопонимания с гражданскими».

Игорь, участковый

«В управление ЖКХ берут чиновников с дипломами воров. Красными».

Зинаида, домохозяйка

Воронеж

«Путин не верит в историю! Считает, что всё с начала двадцатого века и ниже — народные сказки. Он отчасти прав, но отчасти права и я, когда говорю, что его никто не любит из-за этого».

Ольга, преподаватель

«Власти хорошо поработали руками чиновников и СМИ, чтобы выезд за границу гражданам РФ не представлялся возможным. Благо, всем недовольным грязными городами и лживыми людьми есть место в степи. В России они поистине бескрайние».

Виктория, политолог

«… и есть нечто, объединяющее Марцинкевича, Навального и Иисуса».

Елена, оператор телефона доверия

«Тот, кого жизнь чему научила, никогда не засмеется на анекдот про Ржевского. Слышишь? Никогда!».

«Детей по паспорту нет»; «Был развал – работал в службах социального обеспечения, с пенсионерами. С тех пор состариться страшно одному. Так страшно».

«Страну нашу люблю. Лечь трезвым в лугу с подругою в июле ночью и на луну смотреть люблю. И пусть потом говорят за бугром, что тут одни алкоголики бородатые. Я бороду сбрею и лягу трезвым!».

Виталий, баянист

«Слово «радикализм» произошло от слова «ради»…», «Своей родины. Чего ещё?», «Да, я ура-патриот и горжусь этим!».

Михаил, ура-патриот

«… и на лекции он сказал, что евреев везде полно. Ни разу их не видела, но ты так много вопросов задаешь, что я начинаю сомневаться…».

Анна, студентка

«Знакомый ГАИшник сбил человека. Насмерть. Вот мог бы он раскаяться?».

Арсений, промоутер

Новосибирск

«Безруков – бездарность…»; «Данила Козловский – красивый и очень талантливый мальчик».

Раиса, пенсионерка

«Что значит «хочу»? Хотеть мало на диване. Воля нужна».

Владимир, дворник

«…погуляй вечером зимой по городу и посчитай только те фонари, что у аптек стоят».

Артем, таксист

«Безотрадно мне в супермаркетах, страшно. Когда уже вернут хороший совдеповский магазин на углу?»

Роман, пенсионер

«Последние полгода новости одного порядка…»; «Всегда содержат в себе мантру «политическая провокация». Только падежи меняют».

Анастасия, редактор

«Уже закончил трилогию научно-фантастического жанра. История о боевом роботе Сталин-9, который обезумел и начал истреблять несовершеннолетних девочек. В третьей книге все приведет к мрачному финалу с временным парадоксом и гибелью человечества. Там много простых, но остроумных аллюзий на тему борьбы с педофилией как бы наоборот»; «Долго публиковать не хотели первую книгу, но сейчас что-то намечается».

Максим, писатель

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

20 + пятнадцать =

Adblock detector